Спустя три дня, часам к одиннадцати утра Станимир Симитлийский, прихватив из ванной увесистый налым [Сандалии с одним-двумя ремешками на деревянной подошве.], а из кухни - самый крупный нож, отправился в подвал, намереваясь совершить жертвоприношение. Обычно он сперва оглушал птицу, а затем безболезненно лишал ее жизни. Но Станимир Симитлийский выронил из рук и налым и нож, как только оказался перед дверью своего подвала.

Замок был сорван вместе с кольцами, на которых он висел.

Станимир нажал ручку двери. Дверь была заперта изнутри. Станимир отошел от двери на два шага, пoтом изо всей силы навалился на нее плечом. Дверь не поддалась, заперта была намертво, но, к счастью, поддалась рама, которая рухнула вместе с запертой дверью, и здесь уместно было бы вспомнить поговорку: "И волки сыты, и овцы целы" - если бы Си-митлийский был в состоянии вспоминать о народных поговорках вообще.

Но ему было не до этого.

Потому что под потолком качались трое повешенных.

А от индюшки не было и следа.

Станимир Симитлийский, по профессии сценичный работник, до конца своей жизни не: мог связанно объяснить, каким образом после пережитого кошмара ему удалось подняться в свою квартиру. На все расспросы супруги он отвечал, что совесть у него чиста, что он никого не знает и никогда не замышлял никакого зла. По прошествии известного времени жена его, обеспокоенная, что не сможет своевременно ощипать столь крупную птицу, возвысила голос до предела, но супруг, продолжая в ознобе жаться к плите, бубнил невнятно: "Кисуля, ты ведь меня любишь? Правда же, ты никогда не бросишь меня, что бы ни случилось? Правда?" И шмыгнул носом. У него был насморк.

Вдруг в дверь позвонили. "Иди хотя бы открой!" - воскликнула супруга, но Станимир только еще плотнее прижался к плите, продолжая шмыгать носом, поэтому жене пришлось самой открыть дверь

Стефанову Хаджиаристотелеву, пришедшему спросить, не нужна ли какая помощь. Прирожденный криминалист знал, когда ему появиться. Впрочем, об этом визите они условились еще со вчерашнего дня.