— Ладно, — рубит Харя. — Я вас научу! Малек, встань-ка там на стрем.

Малек — большеротый, вечно сопливый адъютант Хари, спрыгивает с кровати и, шлепая босыми ногами, бежит к двери. Харя извлекает из-под матраца глянцевый журнальный лист.

— Будем учиться дрочить. Вот эрот — для настроя.

(Ох, эрудит был наш Харя.)

Развернул и приколол лист к стене. Мы потянулись к вывешенному учебному пособию.

На белом фоне зыбкие струящиеся линии передавали контуры обнаженных фигур — коленопреклоненного мужчины с бычьей головой в руках и дородной женщины, в позе тореадора. Заветный треугольничек большегрудой матадорши был смело взлохмачен синим фломастером. Под рисунком надпись: П. Пикассо. «Танец с бандерильями».

— Надо бы, конечно, цветную надыбать, — вздыхает учитель, взбивая подушку, — но здешняя библиотекарша зверь. Все журналы наизусть знает. Ничего не выдрать. Но ничего, я ей жабу в компот подкину на день Нептуна.

Харя откидывается на подушку и приспускает свои сатиновые трусы. Мы отрываемся от штрихпунктиров Пикассо и обращаемся непосредственно к натуре.

Харя был дважды второгодником, но природа не подчиняется решениям педсовета, и если человеку тринадцатый год, то это видно и без всякого табеля об успеваемости.

— Тут главное фантазировать, — наставлял Харя, — а остальное дело техники.

Действительно, внешне прием выглядел азбучно. Мы овладели им слету. Но наставник наш требовал напряженной внутренней деятельности.

— Представьте себе чувиху из первого отряда голяком — буфера… жопа… ляжки… и розовый секелечик выглядывает из махнушки.

Его вкрадчивый голос все настойчивее будоражил наше еще неокрепшее воображение. Я силился воссоздать собирательный образ «чувихи из первого отряда». Пытался увязать воедино роскошную грудь черноволосой Гани с вертлявой попкой рыжей Женьки. Ноги мне пришлось позаимствовать у Раушан из второго отряда.