Настольная лампа с зеленым низким абажуром выхватывала из темноты только маленький круг плюшевой скатерти, коробку с сигарами, замшелую бутылку и две рюмки с янтарной жидкостью. В глубине комнаты неясно рисовались очертания мебели.

Дызма повалился в мягкое кресло, полузакрыл глаза. Его разморило, он наверняка заснул бы под этот монотонный голос, который, точно бусины на нитку, нанизывал друг на друга слова, если б время от времени по другую сторону стола в освещенном лампой кругу не мелькали белая манишка и седые волосы его тщедушного собеседника.

Маленькие зоркие, назойливые глазки буравили сумрак, стараясь поймать взгляд Дызмы.

— Вот как туго приходится из-за бюрократизма этих мелких провинциальных чиновников. Придиркам конца-краю нет. Прикрываются циркулярами, уставами, и всё для того, чтобы разорить меня и лишить куска хлеба моих рабочих. Пан Дызма, честное слово, вы — единственное мое спасение.

— Я? — удивился Дызма.

— Вы, — убежденно повторил Куницкий. — Верите ли, четвертый раз выезжаю все по тому же делу в Варшаву. И я решил: если на этот раз не одолею этого олуха, этого крючкотвора Ольшевского, если не добьюсь в министерстве древесины из казенных лесов на человеческих условиях, то шабаш! Ликвидирую все! Продаю евреям лесопильню, мебельную фабрику, бумажную фабрику, целлюлозную — все спущу за бесценок, что со мной потом будет — не знаю. Наверно, пущу себе пулю в лоб! Ваше здоровье, пан Дызма, — закончил свою тираду Куницкий и залпом осушил рюмку.

— Но чем же я могу вам помочь?

— Хе-хе-хе! Шутите, уважаемый. Чуточку доброй воли, чуточку… О, прошу прощения, я отлично понимаю, что вы на это потратите бесценное время, ну и… расходы потребуются… Но при таких связях… хо-хо!