Немало мой друг попил вина и немало набедокурил на своем коротком веку. Ему казалось, что та, меднолицая, узнает его и осуждающе качает головой. Протягивая стакан, он улыбался ей, может быть, ожидая в ответ сочувствующей улыбки, но баба оставалась неприступной. Мой друг чувствовал себя намертво привязанной к ней, неотъемлемой частью ее ловких операций со стаканами и краником, повороты которого с неумолимой точностью регулировали звонкое течение хереса. И вот он уже стал думать, что давно не пил, а потому вкус вина, вкус хереса неприятен ему; вкус портвейна тоже был бы неприятен; запах водки убил бы. Зачем же он насилует себя, зачем пьет? С улицы доносится шум машин. Повседневная жизнь. Мозаичная пьянчужка повыше поднимает бокал, ободряюще улыбается. Начинается запой у Никиты. Все больше и больше машин проносится над погребком. Режет слух скрип тормозов. Жизнь в каждодневном ее употреблении. Никита стоял у стены, пил херес, томился обреченностью на беспробудное пьянство в обозримом пока еще будущем, а рядом с ним, неустанно усмехаясь, стояла она, Вера. Она не пила херес. Перед ней на столике стоял полный стакан, но она так и не притронулась к нему.

Вхожу я. Мне не положено следовать моде 70-х. Я одет просто и со вкусом. Начальник отдела Худой, чьи волосы всклокочены, но совершенно ортодоксальной длины, пришел бы в замешательство, если бы моя голова украсилась пышными локонами.

- Да это же Макс! - кричит Никита мне навстречу. Хочет он заключить меня в объятия, но успел подавиться тем глотком, что принял за миг до моего появления, и теперь он надрывно кашляет. Глядя на меня полными слез глазами, он сказал: - Славно, ой славно, что мы встретились. Как видишь, я уже на коне.

Никита на коне, и добровольно он седло не оставит. Его мысли уже веселы, ему тепло и отрадно. Я предполагаю осушить стаканчик, не больше.