Через несколько дней, проведенных в заточении, Дебош смирился, впал в апатию и на очередном допросе сознался в эксгибиционизме, а заодно в зоофилии, некрофилии, кровосмесительном сожительстве, педофилии и даже нарциссизме. Комиссар, не веря своим ушам, собственноручно писал протокол. Такого извращенца он видел впервые. К вечеру у комиссара распухла голова, онемела рука, разлилась желчь. - Уведите этого гнусного педика! - выкрикнул он из последних сил. - Дайте ему бумагу и карандаш - пусть сам описывает свои мерзкие преступления! Дебошу выдали бумагу и он засел за работу. Его больше никто не тревожил. Тюремщики прониклись к нему отвращением, сам комиссар не мог вспомнить о нем без дрожи. Даже арестованным делалось не по себе, когда речь заходила о графе-садисте. Дебош прилежно исписывал лист за листом, изобретая все более чудовищные и отвратительные злодеяния. Полицейские их давно уже не читали, зато у обитателей общей камеры опусы графа пользовались постоянным, хотя и несколько сомнительным, успехом. По какой-то случайности несколько листков с экзерсисами Дебоша попали в руки газетчиков и на следующий день все популярные издания Вавилона их опубликовали. Дебош вдруг стал знаменит. К его камере выстроилась очередь редакторов, издателей, литературных агентов и сценаристов. Все они жаждали получить права на "Мемуары" графа, как стали называться с легкой руки газетчиков эти богомерзкие опусы аристократа. Газеты, начавшие публиковать "Мемуары", резко увеличили тиражи. Книгоиздатели из самых нечистоплотных лямзили их у газет и выпускали в виде покет-буков с пометкой "Круто!Порно!Мягко!", что означало, что речь идет об эротической литературе в мягкой обложке. А может быть, и что-то другое. Книжонки расходились, как хот-доги. Издатели безбожно перевирали текст и совершенно не заботились об авторском вознаграждении. Дебош тут же стал подавать на них в суд.