- Я анафема! Я недостоин Глории! - завыл он, вцепившись в решетку. - Я сугубый подлец и нет мне прощения! Вошедшие тюремщики с трудом оторвали литератора от решетки, уложили в постель и вызвали доктора. Доктор прописал успокоительное и длительные прогулки. Между тем болезнь графа прогрессировала. Дебош вызвал священника для исповеди, заказал в тюремной библиотеке душеспасительную литературу и пожертвовал кучу денег адвентистам седьмого дня. Сознание его с каждым днем угасало. Он гнал от себя посетителей, отказывался разговаривать со всеми, включая адвокатов. Граф перестал умываться, брить бороду и менять белье. Он худел и все более впадал в кататонию. Шли дни. Мир Дебоша постепенно трансформировался, изменялся. И вот однажды граф проснулся не в камере - на берегу моря. На нем было травяное бубу, в нечесаной шевелюре торчали перья дивного попугая какаду. Шумели волны, покачивались пальмы, ветерок посвистывал в халтурных стенах самодельного шалаша.

Началась новая жизнь - жизнь поэта и мизантропа, жизнь, достойная гения. По утрам граф влекся в поля. Там на тучных лугах паслись его хрюшки и козочки. Сверкало солнышко, ласково пиликали кузнечики, прело пахло сеном, силосом, кормовыми бобами, витаминной мукой... Надоив ведерко козьего молока, Дебош возвращался на берег моря, туда, где у кромки прибоя стоял рассохшийся старый рояль, прибитый некогда к берегу волнами во время жестокой бури. Граф садился за рояль и, захлестываемый волнами, неистребимо наигрывал рапсодии. Матросы с проходящих судов, заслыша звуки рояля, в испуге обкладывались крестами и шептали благоговейно: "Ишь, как томятся души грешников!" Потом бывший граф брал мотыгу и вспучивал участок под таро. Выгонял из загона животину, а после садился на пенек писать поэзы. Так неторопливо проходил пасторальный день. Ввечеру, исполнив ритуальный танец благодарения за приятный день, граф выдергивал из носков еще одну нитку: носки служили календарем.