Зашла метров на пятьдесят в глубь леса и возмутилась. Прославленная тайга поразила ее великой бесхозяйственностью. Валежника и сухостоя столько, что можно все дома Чернобылья сто лет топить, и то еще останется! Лежит добро и гниет. Осматривая дровяные запасы, не заметила, как сучья царапаются и комарики попискивают... Зашла еще немного дальше, и охватила ее такая тишина, что страшно стало. Сверху солнце светит, а в глубине чащи вековая темно-зеленая ночь. И тишина ночная: ни пения птиц, ни шелеста листьев, только тихий, едва уловимый, ни на секунду не прерывающийся гул...

В испуге Зоя стала к берегу выбираться, но не тут-то было! Дорогу ей загородил какой-то нахальный зверь, сам маленький, голова большая. Уселся на ветку, уставился черными глазами в упор на Зою и давай цикать:

- Ци-ци-ци!

Зверек не велик, не больше крысы и на вид нестрашный, с длинными бурыми полосками вдоль спины, но кто знает, что он сделать может? Того и гляди в лицо прыгнет. Махнула Зоя на него рукой, а он перебежал на другую ветку, опять к ней повернулся и еще страшнее зацикал.

- Ну тебя! - сказала Зоя и обошла полосатого забияку стороной.

Выбралась из тайги исцарапанная, испуганная, в волдырях от комариных укусов. Немножко успокоилась, когда услышала птичье пение и увидела, как блестит на солнце вода.

Успокоилась, но настроение у неё лучше не стало.

"И чего только хорошего в этой Сибири? - думала она. - Люди неразговорчивые, сердитые. Тайга сердитая, комары сердитые, звери сердитые, даже вода в речке, и та сердитая".

На самом деле сердита была сама Зоя. Она была голодна, и чем голоднее становилась, тем больше портилось у нее настроение. До обеда (она ограничила его тарелкой щей) оставалось три часа, а есть после купания хотелось невыносимо. Пришла в Дом колхозника и увидела, что вчерашняя дежурная сменилась. Вместо нее сидела молодая с нерусским лицом.