Четверкин яростно, всей пятерней почесал у себя в затылке.

– Распустил я тебя, вот что я скажу! На что это похоже, чтоб меня, номенклатурного ответственного работника, какая-то Совесть мучила! Не потерплю! Отрекаюсь, развожусь с тобой раз и навсегда.

– Вот-вот, так и в газету объявление дай: «Четверкин Борис Михайлович возбуждает дело о разводе со своей Совестью, проживающей там же». То-то люди почитают.

– Ни черта! Живут люди и без совести. Мне тепло, уютно, спокойно, а ты как явишься, так и начнешь тоску наводить.

– Ах, Борис, Борис, какой же ты студентом хороший был! А на войне – солдатом с чистой совестью. Вот мы с тобой и победили. И теперь люди с чистой совестью творят славные дела и радуются своему труду. А у тебя где радость? Соврал, подтасовал, отвел от себя грозу, слопал премию, в Матаньин тупик сбегал – вот и все твои грошовые удовлетвореньица.

– Задушу и отвечать не буду! Сгинь, замолчи, – прохрипел Четверкин.

И Совесть замолчала. Она была у Четверкина худосочная и неспособная к длительному сопротивлению.

Время шло'. Четверкин исправно получал зарплату, приобрел множество полезных вещей в новую квартиру, о которой хлопотал, вкладывая в хлопоты все силы души и тела. И на работе все было сравнительно благополучно: ни выговоров, ни замечаний. Правда, кое-кто поругивал его, но все как-то по-семейному, без объявления в приказе. А главное, Совесть не подавала голоса после того, как он со всей ответственностью посулился ее задушить.

Но вот в один прекрасный день вместо нее появилось очень важное постановление, в котором говорилось о том, что необходимо укрепить государственную дисциплину на производстве и, между прочим, что рабочим-изобретателям нужно оказывать всемерную помощь и поддержку. Те же лица, которые тормозят работу, заслуживают самого сурового порицания.