Потом попеременно то отличником, то "хорошистом" - и окончил школу с серебряной медалью. Но вот мое поведение как предмет, за который ставили отметки, учителям очень не нравилось, хотя (это моя точка зрения) я никогда ничего плохого не делал. И даже был самокритичен по отношению к своему поведению. Помню, как-то летом в пионерском лагере моему другу, редактору стенгазеты старший вожатый поручил меня "пропесочить" за разговоры на "линейке". Когда друг пришел ко мне за советом, что делать (как редактор он "должен", а как друг "не может"), я сам нарисовал себя с длинным языком и написал стихи:

На линейке у Шумейко

Голова вращается,

А язык такой большой

Во рту не помещается!

Случилось так, что мне, единственному в школе, по окончании седьмого класса классный руководитель поставил по поведению двойку. Педсовет, который специально собрался и решал вопрос о моем переводе в восьмой класс, рассматривал два самых "тяжелых" моих проступка. Первый - это "срыв диктанта", когда я, будучи дежурным по классу, намазал перед контрольным диктантом все ручки (мы писали деревянными перьевыми, макая их в чернильницы) красным стручковым перцем (гостившая у нас старшая сестра отца, моя тетка, привезла из Ростова). "Вред школе" я нанес тем, что многие ученики, задумавшись о правописании, засовывали ручки в рот, а потом им уже было не до диктанта. Как будто им не объясняли, что совать ручку в рот негигиенично!

Другим, более серьезным проступком стал "срыв занятий", когда я увел большую группу учеников своего класса на реку, где мы прогуляли все пять уроков. Это действительно имело место. В тот солнечный апрельский день мимо нашей двухэтажной школы (жили мы в то время в поселке Раздольное, что в 78 километрах от Владивостока) прошла танковая колонна и остановилась при въезде на почти километровый Барабашинский мост, перекинутый сразу через две реки - Смиринку и Суйфун. Начался ледоход, а мост старый, деревянный, того и гляди, снесет.