- Потерпите! Теперь уже недолго.

И вот раздался звонок. Топот, кашель, хрип. Я разобрала:

- Кто?

- Что?

- А?

- Зачем?

- К кому?

- Черт!

Потом хрип смолк, снова вошла худая дама и сказала испуганным шепотом:

- Они еще обмерзши. - И ушла. А я сидела и думала, какой ужас заниматься литературой...

Опять вошла худая дама и опять прошептала, видимо, жалея меня и желая ободрить:

- Они еще не оттаявши!

Добрая дама! Обнять бы ее и вместе поплакать... И снова ушла. Господи, Господи! Уйти бы мне, да и уйти не смею. Опять дама.

- Они отошедши.

Я как-то не-сразу поняла, что значит "отошедши". Одно мгновение подумала, что это значит, будто Лейкин умер, и в ужасе вскочила.

- Да вы не бойтесь! - успокаивала меня дама. - Они сказали, чтобы вас впустить.

Я зажмурилась, я шагнула вперед. Действительно, ведь не убьет же он меня! В кресле перед птичьим чучелом сидел кряжистый, кривоплечий и, кажется, косоглазый человек с черной бородой. Очень мрачный.

- С чем пожаловали? - спросил он меня, глядя в сторону. - Что вам нужно?

- Стихи... - прошептала я.

- Какие стихи?

- Песенка Маргариты.

- Что-о? У нас, кажется, таких стихов отродясь не бывало. Объясните толковее.

- Я сочинила. Вот.

Он, не глядя на меня, протянул руку. Я ткнула в нее свой листок.

- Ну? - сказал он.

- Что? - спросила я.

- Ну и до свиданья. Ответ прочтете в почтовом ящике. Через месяц я прочла в почтовом ящике "Осколок": "Песенка Маргариты" никуда не годится".

Таков был мой первый литературный шаг. Впоследствии эту самую "Песенку Маргариты" я прямо для тайного торжества над сердитым редактором (хотя его уже не было на свете) напечатала в разных изданиях не меньше четырех раз.