Фёдор часть мяса повесил под самой крышей, где дым при топке завивался чёрными клубами. Довольный, сказал:

— Окорока прокоптятся знатно.

Сухожилья из оленьей спины он старательно вырезал на нитки, чтобы было чем зимнюю одежду шить, когда приготовят оленьи шкуры.

Степан ни одной пули зря не потерял: каждая своего олешка нашла. Но три последних заряда приберёг, покатал пули на ладони, вздохнул и обратно в мешочек опустил.

— Как знать, — сказал. — Мы все вместе рогатинами управимся и с ошкуем. А как я с Ванюшкой один куда пойду — всё надёжней пищаль прихватить.

Ванюшка губы надул обиженно: «Ишь ты: „один“, а я, стало быть, не в счёт?» Но на отца покосился, смолчал.

— На олешков я пули стратил зря, — пожалел Степан. — Они и пули-то не боялись, впритык допускали. А стрела без шуму летит, они вовсе прочь не побегут. Сколько стрел хватит — столько их и взять можно. Бить стрелой надо наверняка, не то раненый убежит и стрелу унесёт, этак железа не наберёшься. Непуганые они тут, потому человека не видали, пугать некому. Только большой труд это будет, оленя стрелой добыть. Самоядь

— Нам не так голод, как мороз да сырость в избе тяжела будет, — сказал Алексей. — Опять же травы салаты запасти надо, она и под снегом зелена. С ней от цинги отобьёмся: отвар пить будем.

— А ошкуй разве олешков не пугает? — спросил Ванюшка.

— Ошкуй на морского зверя охотник, нерпу либо лысуна караулит, — объяснил Степан.

Фёдора сердили беспрестанные вопросы Ванюшки. А Степану нравилось, как мальчик ловит каждое его слово и запоминает.

— Олешка ошкуй и скрадывать не станет, — продолжал он. — Разве тот сдурья сам ему в лапы вскочит. Вот им от ошкуя страху и нет. Нам теперь его больше остерегаться придётся: в сенях ошкуй живо учует олений дух. А ещё пуще, как Фёдор мясо жарит. От палёного сала ветерком ошкую за десять вёрст в нос ударит, он прибежит — не остановится.