Уже разошлись все и начались полеты, когда Юрий Михайлович подошел к жене и взял ее за руку выше локтя.
- Прости, Танечка, я совсем оставил тебя.
- Ничего, - ответила она, улыбаясь, - я рада.
- Но не забыл!
- Ничего, я рада. О чем вы смеялись?
- Я рассказал им о кресле, помнишь, после Собрания - для пьяных. Ты забыла?
Но ей не понравилось это, и она сказала:
- А я думала о другом, Юра! Они очень любят тебя.
- И я их люблю. Смотри, Таня, Рымба идет сюда, сегодня с ним творится что-то ужасное.
- Поговори с ним, Юра.
- А ты? Мне ведь сейчас.
- Ничего, я рада. Поговори с ним. Юра.
Но Рымба - пожилой пухлый офицер с рябым безволосым, блестевшим от пота, но бледным лицом - уже сам звал Юрия Михайловича:
- Юра, на одну минуту!
- Ты что, брат, - спросил Юрий Михайлович, отходя с офицером в сторону, - волнуешься?
Рымба первый раз участвовал в состязаниях, и никто не мог понять, зачем он это делает и зачем вообще учится летать: был он человек рыхлый, слабый, бабьего складу и каждый раз, поднимаясь, испытывал невыносимый страх. И теперь в глубоких рябинках его широкого лица, как в лужицах после дождя, блестела вода, капельки мучительного холодного пота, а блеклые, в редких ресницах, остановившиеся глаза с глубокой верой и трагической серьезностью смотрели на Пушкарева.
- Юра! Нет, Юра, скажи серьезно, как честный человек: ничего? А? Нет, ты серьезно, как честный человек, Юра?