- Пши, - сказал вождь еще раз, томно закатывая глаза.

Дырка в стенке увеличивалась с заметной быстротой.

- Че псать? - секретарь вычистил нос и захотел заняться чем-нибудь еще.

- Пши: "Список", - сказал Хрущев, вспоминая, что надо еще. - "... сок", секретарь старательно выводил непослушные и неуклюжие буквы.

- Пши: "Приказува... то есть не, прикузавы... вобщем, пиши, чтоб арестовали этого... как его... ну, такой весь... с усами... то есть с ушами... Исаева", во! вождь был рад, что вспомнил через минуту, а не через час. Жаловаться на склероз было рано.

- "... Исаева", - произведение удалось на славу, если не обращать внимание на масляные пятна.

- Дай посмотреть, - попросил Хрущев. Секретарь скромно показал листок. Хрущев позавидовал его способности красиво писать и так хорошо выражаться, и мастер эпистолярного жанра понял, что следующий ордер на арест придется выписывать себе самому.

- Ладно, грамотей, тащи в контору... - Хрущев посмотрел на него исподлобья.

- Тащи-тащи, и чтоб не убег до завтрева!

Секретарь смачно плюнул на стенку и вышел из кабинета. Хрущев посмотрел на его плевок, прицелился и тоже плюнул. Потом вытер оба плевка рукавом вышитой рубашки и сказал:

- Никак все совейское, че портить...

А за окном проехал танк с башней и машина без молока.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Прошло пять с половиной лет с тех пор, как Штирлиц стал вождем в Бразилии. Теперь он, а не Мюллер, был вождем, и все в колонии Третьего Рейха подчинялись ему и благоговели перед ним. Штирлиц разъелся, по вечерам пел непристойные песни и даже почти совсем забыл о Мировой Революции.

В гарем теперь ходил он, каждый день и помногу раз, как получалось, а Мюллер ходил кругами вокруг него и втихоря злился. Женщины Штирлица уважали, а Мюллера нет.