Впрочем, он и не подумал отказаться.
– Ладно, - ответил он, молодцевато разворачиваясь обратно к эстраде.
Песня медленно умирала, уходя во вчера. Яйтер милостиво кивнул пианисту, и тот стал наигрывать нечто легкомысленное и ни к чему не обязывающее. У Яйтера было не более получаса свободного времени. Он оставил балалайку в артистической уборной, переодеваться не стал, вернулся и бочком проследовал в зал. Его возвращение приветствовали отдельными криками, которые быстро заглохли, стоило Яйтеру обосноваться за столиком, откуда Оффченко уже пощелкивал официанту.
6
– Это Зейда, - рот Оффченко приглашающе распахнулся, показались мелкие зубы.
– Очень приятно, - Яйтер попытался ласково улыбнуться. - Яйтер. А по отчеству?
– Как вас по отчеству? - озадаченно переспросила незнакомка низким голосом, с легким привизгом на слове "вас".
– Нет, он интересуется вашим отчеством, Зейда, - терпеливо объяснил куратор.
Оффченко сунул руку за пазуху, но тут же ударил себя по лбу:
– Это же у вас в сумочке. Покажите ему.
Зейда, оттопырив нижнюю губу, расстегнула сумочку, извлекла старую черно-белую фотографию, на которой был изображен строгий мужчина с квадратными усиками и в гимнастерке. На какой-то миг Яйтеру почудилось, что перед ним портрет его собственного отца. Приглядевшись, он понял, что обознался. Но вдруг припомнил и фамилию, и имя.
– Это же… - пробормотал он, не решаясь назвать отцовского соратника.
– Да, это он, - кивнул Оффченко. - Что же вы смутились? Теперь эти имена можно произносить безбоязненно.
Яйтер сидел и теребил скатерть.
– Давайте, однако, обойдемся без официоза. Мы же свои люди, к чему нам отчества? Нам и фамилии ни к чему - они слишком известны.