— Да так, мужик один, — сухо ответил Тойво.

К вечеру он позвонил в Италию, в район Генуи, и, хотя никто не ответил, осведомился, готовы ли макароны. Он пытался также связаться с Сомали, и весьма настойчиво, но безуспешно. В Восточную Германию он дозвонился и спросил, дома ли Хонеккер.

— Дома ли этот самый Хонеккер? — упрямо твердил он в течение трех минут, пока голос не охрип, а глаза не посоловели.

Время незаметно подошло к одиннадцати, и он постеснялся звонить еще куда-нибудь.

— Какое мне дело до чужих проблем? — заключил он, и глаза его слипались от сна. — Пусть сами с ними разбираются, почему это меня должно тревожить? — Затем он сходил по малой нужде за уголок дома, подивился обилию снега и отправился спать.

Проснувшись утром, он вспомнил вчерашние переговоры и улыбнулся. Он, конечно, знал, что никто не обратит внимания на его болтовню. Лишь какой-нибудь электронный счетчик оставил в своей памяти электроимпульсы. Счет за разговоры придет, вне всякого сомнения.

Но они мало значат, эти несколько сотенных. Спустил бы он их в ресторане, да еще и за такси пришлось бы платить, и угрызения совести за учиненный там по пьяной лавочке скандал...

Гораздо больше стоило то, что он держал в руках нити, какие-то тонкие паутинки в далекий мир. Его голос слышали на берегах самой Африки. Он установил контакт с неизвестным собратом-человеком. Кто-нибудь там далеко-далеко подумает: кто-то и мне позвонил, кому-то и я нужен.

Ох, уж эти спутники

Уже давно люди стали покидать эту деревню. Многие уехали — особенно молодые — в Швецию, даже в Норвегию. Молодых и предприимчивых не привлекало житие в полумраке, на поляне, окруженной лесом. Да и сельское хозяйство стали хулить почем зря. Коровы, видите ли, оставались все той же скотиной и неприятно пахли тем же навозом. Пугал рост долгов, скучища... А вот в городах, как поговаривали, била ключом настоящая жизнь, была там и работа, за которую платили настоящие деньги. Поэтому и уходили туда целыми семьями, заколачивая окна.