В одной руке Эмма Метр держала потертый рыжий саквояж, а в другой — древнего облезлого бульдога. Его звали Бедди. Бульдог — ему шел восемнадцатый год — ворчливо пыхтел и бранчливо кряхтел, но нам позарез нужна была кухарка, и мы согласились взять его с собой, если он не будет соваться нам под ноги, а Эмме под руки — когда она готовит еду. Оказалось, впрочем, что соваться-то он никуда и не может: он лежал — шумно, но совершенно недвижимо — там, куда Эмма его клала, пока она не перекладывала его в другое место. Я ни разу не видел, чтобы он двигался сам. Эмма сказала, что взяла его крохотным щенком. Она объявила нам со слезами на глазах, что разлуки с ним вынести не может. Это поразило меня, но ничуть не растрогало. На мой-то взгляд, он был совершенно невыносим.
Я лег спать и, сейчас же забыв про Эмму, превосходно выспался, а вот моя жена очень долго не могла из-за нее уснуть. Она сказала мне утром, что чувствовала себя как-то странно, думая о нашей новой кухарке и ее Бедди. Она не объяснила мне толком, в чем было дело. Просто ей казалось, что они какие-то странные. Когда мы упаковали чемоданы — часам к трем дня, потому что мы очень не любим упаковываться, — я позвонил по телефону в номер Эммы Метр, но она не ответила. Мы забеспокоились: наш пароход уходил через два часа. Куда могли исчезнуть Эмма и Бедди? Это выяснилось только в четыре часа. Раздался еле слышный стук в дверь, я открыл — на пороге стояла Эмма Метр, и в руках она держала своего Бедди, а он сопел и пыхтел, словно утомленный пловец.