Булыжник Мириного хохота опять прокатился по гостиной.

— Тоже мне драма! — отхохотавшись, закаркала она. — Да ничего жизнерадостней ты никогда не создавал. Драма, в которой никого не убивают! Мало этого, после спектакля зрители могут уйти из театра и преспокойно убитъ время в ближайшем баре.

— За убийство времени у нас не судят, — напомнил я и, поднявшись, вышел из комнаты спиной вперед, чтобы смотреть в лицо опасности, если они вздумают стрелять.

На лестнице мне встретился полицейский.

— Нам сообщили, что в этом доме стреляли, — рыкнул он. — Ну как, прикончили, наконец, Гадлеи друг друга?

Я безжалостно отнял у него эту мрачную надежду:

— Гадлеи обсуждают современную драматургию. А стреляла сестра миссис Гадлей в своего любовника или наоборот.

— Ты пойдешь со мной, парень! — гаркнул полицейский. — Может, нам удастся пришить тебе это убийство. Чем хуже, как говорится, тем лучше.

— Вам бы пьесы писать, — посоветовал ему я. — Вы прекрасно разбираетесь в современной комедии нравов.

Он повел меня вверх по лестнице, и в гостиной Гадлеев нам открылось довольно жуткое зрелище: Мира с Лютусом замертво лежали на полу. Они, видимо, затерзали друг друга насмерть.

— Еще одно дело, — прохрипел полицейский и непристойно засмеялся. — Ни минуты покойной нет. — Он подошел к Мире, но она вдруг изящно подставила ему ножку, и, упав на пол, полицейский сломал себе шею.

— Надо оповестить полицию, — сказал я Гадлеям, и в ту же секунду они направили на меня скорострельные пистолеты, но обоих застрелил из двустволки их сынишка, появившийся в дверях гостиной.

— Папа не давал мне на сегодняшний вечер машину, — просто сказал он. — А мама заставляла делать уроки. — С этими словами он выхватил нож...

— Да проснись же ты наконец! — послышался голос моей жены с соседней кровати. Я ошалело оторвал голову от подушки.