— Это что же за украшение у вас, молодой человек? — и движением подбородка он указал на парашютный значок.

— Да, вот… прыгаю понемножку… — самодовольно ответил я. Безусловно — я не авиатор. (Сам не знаю, зачем я так сказал: авиатор, а не летчик.) Но тоже, так сказать, приобщаюсь к нашим советским деловым небесам…

Оля переводила взор с отца на меня и обратно. И почему-то покраснела. Но я не придал еще значения этому признаку… А Владимир Андреевич нахмурился, помолчал и спросил:

— Сколько раз вы успели спрыгнуть?

— Я? Я это… что-то порядка (тут я нагнул голову, чтобы еще раз прочитать число прыжков, обозначенное на овальчике под парашютом)… двухсот или даже — трехсот…

— Скажите! Триста раз прыгали! Такой молодой и — нате вам! — И в голосе полковника звучала откровенная ирония.

От этой иронии у меня внутри что-то вроде лязгнуло или дернулось… В общем, я ни с того ни с сего поперхнулся и опустил глаза. А Оля почему-то застонала.

— Помолчи, Ольга! — скомандовал отец, хотя она ничего не произнесла. Та-ак. А сколько вам лет?

— Лет мне… лет мне восемнадцать… с чем-то там…

— Смотрите: какой вы широкий, молодой человек, точно считать не желаете… Прыжков у вас — от двухсот до трехсот, а лет вам «восемнадцать с чем-то»…

— Папочка, может, сперва выпьем чаю, — дрожащим голосом выдавила из себя Оля.

— Я сказал: помолчи. Та-ак… В восемнадцать лет вы напрыгали уже двести раз. Вон у вас на значке так обозначено.

— Да, — подтвердил я со вздохом. И сам почувствовал, что интонация у меня была вроде как с сожалением: мол, неприятно это, но — что ж поделаешь? — вот напрыгал уже на третью сотню…

— Сколько же раз вы прыгаете, когда попадаете на аэродром?

— Я? — переспросил я, чтобы как-то оттянуть ответ. — Я это… если уж дорвешься, как говорится, до летного поля, то, безусловно, сигаешь раз десять — двенадцать кряду…