- Мамка... ма-амка же!.. Я по-во-ою?
- Да вой, вой... чтоб тебя разорвало! - сердито отвечает из кухни мать.
Получив это долгожданное разрешение, в великом наслаждении скулит Шурка бездомной собачонкой:
- У-у-у... А-а-а... У-у-у...
Все его маленькое, непонятное для взрослых горе вложено в этот тоскливый вой.
Никогда, видно, не проглянет солнышко, не дождаться ясных, теплых денечков. И батя, видать, никогда не приедет из Питера. И голубей под гуменную плетюху* не заманить Шурке. И башмаков он не увидит, и сказку про Счастливую палочку не услышит... Разве не обидно?
Слезы дождевыми каплями бегут по щекам.
- У-у-у...
- Затянул... ровно по покойнику, - раздраженно говорит мать, высовываясь из кухни. - Разбуди у меня Ванюшку, дёру получишь.
Прядь русых волос сердито упала на ее круглую румяную щеку. Синим холодом стынут глаза. Ой, не миновать Шурке страшенной дёры!
Ну и пусть! Покорным движением он подставляет загорбок. Нарочно отодвигается от окна, чтобы удобнее было его бить. И мякнет голос у матери. Покосившись, Шурка видит, как тревожно взлетают густые темные брови, голубое тепло брызжет из-под них.
- Ну о чем ты воешь, дурашка? Хоть бы господа бога побоялся, коли матери родной не стыдно. Ведь не маленький, в школу осенью пойдешь... Ну чего ты?
Дёры не будет. Можно не отвечать.
Неподвижными заплаканными глазами уставился Шурка в окно. Низкие серые тучи мчатся по небу, как лохматые волки. Они задевают маковки лип, цепляются за ветви, точно собираясь прыгнуть на землю. Жутко Шурке... А ну как это и в самом деле волки, в избу величиной, с глазищами, что колеса, и с зубами, как у бороны? Такие волки мигом загрызут Шурку, как загрызли прошлым летом в Заполе Апраксеину корову.