- Обманешь?

- Не обману.

Встрепенулся Шурка, прояснилось в избе, снова заиграло солнце.

- И сахарцу кусочек дашь?

- Дам.

- И пеклеванника принесешь горбуху?

- Принесу.

- И... и селедку?

- Ах ты жадюга! - рассмеялась мать. - Не стыдно с родной матерью торговаться? Будет тебе и селедка.

- С молокой? - настойчиво выяснял важные подробности Шурка.

- Уж какую дадут.

- Во-она, какую дадут! А ты всякую-то не бери. С молокой требуй, она скуснее, - серьезно поучал Шурка. И пригрозил на всякий случай: - Смотри, мамка, обманешь - худо будет, никогдашеньки домовничать не останусь!

За чаем Шурка вспомнил страшный сон про волков и выговорил еще одно условие.

- Мам, напиши тяте письмо... Пусть он мне ружье купит, как у барчат в усадьбе... Ну, похуже, только всамделишное, чтобы пульками стреляло. Я всех волков перебью... Напишешь?

- Ладно, напишу.

Уходя, мать наказала от дому не отлучаться, - может, бабушка из-за Волги придет. Спичками не баловаться, в чулан не лазить. Нищих в избу не пускать, а говорить: "Бог подаст". Цыплят накормить пшеном, а Ванюшку манной кашей, что в печке стоит, в кружке. И, боже упаси, не есть каши самому.

На последнее замечание Шурка страшно обиделся.

- Когда я ел? Невидаль какая... ка-ша! Да не останусь я, коли так. Не останусь!

Пришлось матери отступного давать - второй кусок сахару.

Экое богатство нынче на Шурку сыплется!

Потопала мать по избе и чулану, переоделась и ушла. Остался Шурка домовничать, как большой.

Хозяином обошел он двор и сени, проверил щеколды на запертых дверях, заодно цыплятам пшена горсти три отпустил, чтобы больше к этому делу не возвращаться. Постоял на крыльце минутку-другую, послушал весенний гомон грачей, пощурился на высокое солнце, на просыхающие заманчивые лужи, зеленую игольчатую траву, на курчавые липы (вкусен липовый, только что проглянувший листок, он душист и точно помазан маслом), вздохнул и побрел в избу, где давно верещал покинутый братик Ванятка.