— Знакомая доля всей прошлой детворы, — вздохнул Прохор. — Взрослые едят, дети — за стол не смей, и голос не вздумай подать, если не хочешь слопать ремня.
— Вот так и с нами, — продолжал Волович. — Лежим на печке, слюнями исходим до тошноты, а собака, которая оказалась вовсе не собакой, а жирношеим, красноносым толстяком, во все скулы уплетает ветчину. Отвалит ножом кусище и в рот, только чавканье стоит. Мы видели, что отец старается отвлечь «собаку» от ветчины разговорами, пытается водкой споить. В глазах отца еще теплится надежда сберечь по кусочку ветчинки детям. Мы с печки тоже молим бога, чтоб все не съел, нам хоть чуть-чуть оставил. Но где там. Все сожрал до кости, а потом… О, что же это?! Мы чуть криком не закричали. Видим, кость, на которой еще кое-что было, в бумагу заворачивает и в саквояж свой сует. "Это, говорит, — я в гостинице за пивком погложу. Спасибонько вам. Отменная ветчинка была. Как она называется-то? Ростовская аль тамбовская?" — "Никак нет, ваше сиятельство! Названной вами у нас не торгуют, — отвечает отец. — У нас местная, могилевская". — "Ах, могилевская! — закачал головой. — Ну, тем паче. Чудный был окорочек. Желаю здравствовать!" — и ушел. На глазах утащил кость. Мы в слезы. Мать с успокоением: "Не плачьте, милые. Как-нибудь перебьемся этот месяц. А там отец, бог даст, получит обещанную «собакой» новую должность, станет приносить побольше денег — и тогда куплю вам такой же большой окорок".
Волович помолчал и, вздохнувши, как бы подводя итог всей отцовской затее, сказал: