— Есть!

— Любите их, цените. Они, как я уже говорил о своей, великие патриотки. Я не утомил вас своей биографией? Вы не замерзли?

— Нет.

— Прекрасно, что не замерзли, но все же давайте спустимся вон в тот овражек. Там затишнее и больше гарантии от шального снаряда.

Спустились в овраг. Карке протоптал в глубоком снегу дорожку, чтоб ходить перед строем, и продолжал:

— Так вот. В этой войне мы многого достигли. Я теперь национальный герой, а моя Эльза патриотка. Правда, Эльза после отъезда Отто лежит в больнице, бедняжка. Она очень отощала, но я, как любящий муж, послал ей на днях посылку. Только не знаю, успела ли моя посылка улететь или нет. Говорят, что все наши транспортные самолеты благополучно приземлились в обломочном виде. Кстати о посылках. Приказом начальства вам разрешены посылки. Неограниченного размера. На днях мой старый приятель Ганс Любке послал домой свою оторванную ногу и попросил своих родных заспиртовать ее на память. Сам он обещал приехать позже. За оторванную ногу он пошел мстить на резиновом протезе. Однако проклятая мина сорвала его планы. Пока он шел мстить, ему оторвало другую ногу. Словом, посылки вам разрешены. Еще вам разрешен спирт. Каждый день вам полагается по двести граммов спирта, но теперь его трудно достать. У вас случайно не найдется грамм триста? Я чертовски продрог на морозе.

Гуляйбабка толкнул локтем начальника личной охраны:

— Волович, дай ему грамм двести из медзапаса. Волович протянул Карке фляжку:

— Вот, возьмите. И сухарь.

— Благодарю вас, — просиял Карке. — Вы, оказывается, дьявольски хорошие ребята. С такими понятливыми воевать — одно удовольствие. Жаль, что мне вас раньше не прислали. Мы бы с вами наверняка дошли до Кубани и получили по сорок семь десятин. Правда, медальон с ордером у меня сперли. Так я его и не нашел.