- А меня ждешь шкоро шовшем не будет! Меня ушыновят!

- Усы-но-вя-а-а-т?! - тоненько воскликнула учительница и, как укушенная, сорвалась со стула. - Ах, усы-но-вя-а-а-т?

Робость, присущая совсем молодому и неопытному воспитателю, все-таки остановила ее, не дала избить меня по-настоящему, как это делали, например, физкультурник Горохов и завуч Гнущенко. Учительница вцепилась мне в плечи острыми, как у ведьмы, коготками, к стала трясти, гнусаво выпевая: "Усы-но-вя-ат? Усы-но-вя-ат?!" Класс с восторгом наблюдал экзекуцию. Наконец я не вытерпел и крикнул:

- Дура!

- Ах ты паршивый, мерзкий урод! Да ты не то что на семью, ты на жизнь не имеешь права!

Меня как будто хлестнули ремнем по сердцу: "Не имеешь права!" Как же это? Почему?! Не помня себя от бешенства, я зажмурился, оскалился и издал дикий вопль, особенно рассмешивший всех. Класс взорвался криками ликования, а учительский прихвостень Бережков взвыл:

- Ну вылитая свинья Гаргара!

Все подхватили:

- Похвиснев - свинья!

- Гаргара ты наша, хрюкни!

Сжав кулаки, я бросился на Бережкова:

- Убью, пашкуда!

Вспыхнула зверская детдомовская драка. Учительница вскочила на стул и заголосила:

- Де-фек-тивные-е! Мазурики чертовы! Урки потенциальные-е!

Били меня крепко и даже, кажется, ногами, но я не сдавался. Спасибо Котьке - он догадался опрокинуть на дерущихся парту. К тому времени я уже потерял сознание.

...Провал. Мрак, словно под крылом птицы. Она несет меня, слепого и беспомощного, неизвестно куда. Я сплю, зарывшись в птичий пух, и слышу во сне флейту...

...И только что землю родную завидит во мраке ночном, опять его сердце трепещет... и очи пылают огнем...

Из больницы я уже не вернулся в детдом - Дзанни усыновил меня.

Ах, проспект Чернышевского! Любимое место мое в этом городе да и во всем мире, пожалуй. Дзанни до сих пор живет в нашей старой квартире, в том самом доме на теневой стороне, где полуподвальный магазинчик "Канцелярские товары". Прогуливаясь по бульвару, можно легко отыскать наши два окна узкое прямоугольное и полукруглое, над аркой.