Последнюю строку фельетонист прочитал с подъемом:

– «…Да, жалок тот, в ком совесть не чиста!»

– Вот это хорошо, – кивнул головой редактор и, вздохнув, добавил: – Это из «Бориса Годунова» Пушкина. Очень хорошо. Правильно.

– Ну что ж, ставим в набор, – сказал ответственный секретарь, потянулся и зевнул. При этом у него затрещали суставы, щелкнула челюсть и даже пружина под ним высказала что-то свое, спиральное. Это была испорченная пружина.

Фельетонист хотя и остыл после творческого горения, но все же чувствовал еще в своем организме кое-какую теплоту. И ему поначалу было неловко выкладывать на редакторский стол безвкусное дежурное блюдо, вместо того горячего и сочного, что он оставил на своем столе, у себя дома.

Но, поскольку первые дегустаторы не выразили отвращения, а, пожевав губами, оказали: «В набор», он успокоился, повеселел и даже рассказал презабавный анекдот, от которого все долго смеялись. И тут, совсем неожиданно для себя, позабыв о катаре редактора и об ожоге второй степени и пятнадцатилетней давности, пережитом ответственным секретарем, он сказал:

– А все-таки хочется писать иначе! Весело, задорно, остро, самому подымать проблемы, а не ждать, пока их поднимут в передовице…

– Ну-ну-ну, – остановил его редактор. – Вы, дорогой мой, прежде всего думайте о читателе. Наш читатель совсем этого не любит, он любит совсем не это.

– Он любит, чтобы все было точно, ясно-понятно, как на ладони, – поучительно сказал ответственный секретарь. – И неважно, что порой скучновато и серовато, лишь бы мысль была правильной и полезной. Читатель любит, когда полезно.

Фельетонист вернулся к себе домой.