Тесть был мужиком хозяйственным. Спали все на одной и той же тахте, но старики в ногах -- поперек. Чтобы не смущать молодых, тесть смастерил фанерный щит с фигурной резьбой и укреплял его на ночь. Штукину приходилось подтягивать ноги, но куда больше неудобства доставлял храп стариков, слаженно высвиставших до утра что-то похожее на "Эй, ухнем!"

Как честная женщина, Марья Ивановна ровно через девять месяцев принесла двух малышей. По правде говоря, они не столько были похожи на Штукина, сколько на Гвоздецкого, циркового акробата, который жил двумя балконами выше. Но детишки, чьи бы ни были, всегда в радость, пока не знаешь, в кого они вырастут.

Мальчишки пошли, очевидно, в мамочку. Еще шепелявить толком не научившись, они самозабвенно играли в дворников. Поднимали пыль детскими метелками, пол посыпали песком, протирали все тряпкой, в которую превратили трусы отца, и орудовали так весело, что Штукина тянуло броситься из окна. Он надеялся, пацаны все уберут, выметут и успокоятся. Но теща обеспечивала фронт работ. Бедняга роняла и била что попадалось под руку, да еще поливала слезами, бубня бесконечную сказку с колодцем. Малыши ползали за старушкой как грузовички за снегоуборочной машиной и без конца убирали...

Марья Ивановна радовалась: "Если бы не дети, была б кругом грязь!" Штукин возражал: "Если бы не мать твоя, убирать было бы нечего!"

По ночам Марья Ивановна заставляла гладить свой круглый животик, она опять кого-то ждала.

В назначенное время Марья Ивановна принесла новую двойню. Вместо чепчиков детские головки украшали сияющие медные касочки. "Чувствует мое сердце, будущие пожарники!" -- гордо сказала Марья Ивановна.

Сердце Штукина сжалось. Он понял: скоро придется проявлять отвагу при пожаре.