И Павиан опустил веки. Ему было ведомо.

И сказал Павиан:

— Дичи свойственно линять; и я советую тебе, Леопард, последовать её примеру, и чем быстрее, тем лучше.

И сказал Эфиоп:

— Это всё, конечно, весьма любопытно, но я всё же хотел бы выяснить, в каком направлении мигрировала аборигенная Фауна?

И сказал Павиан:

— Аборигенная Фауна слилась с аборигенной Флорой, ибо настало время перемен; и я советую тебе, Эфиоп, тоже измениться, да поскорее.

Всё это че-рез-вычайно озадачило Леопарда и Эфиопа, и они отправились на поиски аборигенной Флоры. Они шли много-много дней и много-много ночей и наконец увидели огромный лес с высоченными деревьями, и лес этот был че-рез-вычайно тенист: весь он был испещрён, изрисован, исполосован, исчёркан и исчиркан, усыпан и обсыпан, расчерчен и размечен, изрезан и измазан, размалёван и заштрихован тенями. (Попробуй сказать это быстро — и ты поймёшь, до чего же он был тенистый, этот лес.)

— Что это такое? — спросил Леопард. — Вот это вот, че-рез-вычайно тёмное, но с кучей светлых пятнышек?

— Не знаю, — отвечал Эфиоп, — но, должно быть, это и есть аборигенная Флора. Я чую Жирафа, слышу Жирафа, но не вижу никакого Жирафа!

— Да, странное дело, — подхватил Леопард. — Наверно, это потому, что нам с тобой всё время было светло-светло, а тут — раз! — и так темно. Я чую Зебру, слышу Зебру, но не вижу никакой Зебры.

— Погоди-ка, — сказал Эфиоп. — Мы же на них давно не охотились. Может, мы просто забыли, как они выглядят?

— Чушь! — фыркнул Леопард. — Прекрасно я помню, как они выглядят. Особенно их мозговые косточки. Жираф — он футов семнадцать в высоту, весь такой желтовато-золотистый с головы до пят; а Зебра ростом фута четыре с половиной, и вся от пят до головы такая рыжевато-коричневатая.

— М-да, — проговорил Эфиоп, обводя взглядом тенисто-пятнистую аборигенную Флору. — На этом тёмном фоне они должны бросаться в глаза, как спелые бананы в коптильне!