– Мой добрый друг, – высокопарно начал брат Раддл, – речь шла о кровавых жертвоприношениях, искупающих грехи человеческие...
– Ты хочешь сказать, что, пролив кровь на виду у всех, можно избежать возмездия? – перебил его Том Харпер. – Как же так? А я всегда считал, что ваш бог справедлив и милосерден!
– Он всегда принимал жертвоприношения, – объяснил брат Раддл. – Разве Он не велел своим ученикам приносить ему в дар стада овец? Каин был землепашцем, и плоды, которые он принес в дар, не понравились Господу, а Авель был пастухом, и его кровавый дар Господь принял охотно...
– Полегче! – остановил его Том. – Ты прямо-таки делаешь из Бога вампира, охочего до человеческой крови!
Проповедник тяжело вздохнул, и все прихожане тоже тяжело вздохнули. Брат Раддл грозно указал пальцем на Тома и проревел:
– Мой добрый человек! Мне страшно за тебя!
Том Харпер разразился громоподобным смехом. Я знал, что он упивается этой сценой: Том был прирожденным артистом, и привлекать к себе всеобщее внимание доставляло ему несказанное удовольствие. Ведь это значительно интереснее, чем фиглярничать на попойках перед пьяными собутыльниками.
– Что ж! – рявкнул он, выразительно раскинув руки. – Если я провинился перед Богом, пусть он меня убьет!
В молельне воцарилась тишина. Сжав кулаки и разинув рты, собравшиеся безмолвно наблюдали за происходящим, то поглядывая на Тома, то бросая опасливые взгляды на потолок. Брат Раддл пребывал в полной растерянности: он просто не знал, что делать дальше!
Том, громко смеясь, медленно повернулся. Вдруг лицо его исказилось, он вскинул руки к вискам и покачнулся. Прихожане испуганно вскрикнули, а один из приглашенных проповедников в ужасе упал со скамьи. Том тяжело рухнул на пол и затих.
Трудно описать этот момент. Многие дамы лишились чувств. Одни с невероятной скоростью бросились прочь из молельни, другие пали ниц. Проповедник – я имею в виду брата Раддла – побледнел, отступил, но быстро и благородно вышел из щекотливой ситуации: он величественно шагнул вперед, остановился над распростертой фигурой городского пьяницы, поднял голову и обратился к тем немногим, преданным ему прихожанам, что остались в молельне, и к тем, кто с бледными лицами наблюдали за происходящим снаружи.