давление уже упало до ста двадцати, а нижнее еще не поднялось до восьмидесяти, когда в одном желудке уже приступил к перевариванию свежекопченый угорь, а в другом еще не закончился процесс наслаждения соком папайи, когда мгновение уже почти остановилось, потому что стало почти прекрасным, если верить Гете, — один из упомянутых совершенно замечательных людей, мечтательно глядя в заокеанскую даль в сторону зюйд-веста и почесывая промежность с юга на север, произнес:

— А у меня бузина в огороде…

Второй, не менее замечательный человек, используя свое право на абсолютное равенство, смахнул рукавом патриотические слезы и, проглотив ностальгический ком, тоже произнес:

— А у меня дядька в Киеве…

Принять бы первому эту информацию к сведению и утешиться философской истиной — "каждому свое", — которую говаривали спустя тысячи лет нацисты и которая была бы не столь ужасной, если бы не висела на воротах концлагерей… И возможно, сморил бы его сладкий сон, увидел бы он во сне и огород свой, и милую сердцу бузину…

И по размякшим в счастливой улыбке губам ползала бы безобидная муха, которая в те времена еще не была переносчиком заразы…

И вполне возможно, что второй, повздыхав-повздыхав, тоже бы затих в умилении, предвкушая скорую встречу с дорогим дядькой на родной Киевщине…

Но ничего этого, увы, не произошло, и первый, корнями своими сросшийся с корнями бузины, преисполненный гордости, сказал вдохновенно:

— Но вы даже не представляете, какая у меня в огороде бузина!..

А второй, по-прежнему считая себя не ниже первого, а своего дядьку — не хуже бузины, тоже сказал и тоже не менее вдохновенно:

— А вы даже и вообразить себе не можете, какой у меня в Киеве дядька!..

На горизонте появились облачка, подул ветерок, и первый заметил с некоторой ухмылкой:

— Если б вы увидели мою бузину в огороде, вы бы забыли про своего дядьку в Киеве.