В результате долгого совместного проживания на Бейкер-стрит между нами возникла та простота и близость отношений, когда многое говорится без страха причинить обиду. И все же, признаюсь, меня уязвило его замечание.

— Быть может, я весьма туп, — ответил я, — но, по правде говоря, не могу постичь, как вам удалось узнать, что я… что меня…

— Пригласили помочь Эдинбургскому университету провести благотворительный базар.

— Именно так! Но письмо доставили совсем недавно, и мы с вами с тех пор не говорили.

— И все же, — сказал Холмс, откинувшись на спинку стула и сложив вместе кончики пальцев, — не побоюсь высказать предположение, что цель базара — расширить университетское крикетное поле.

Я посмотрел на него в полнейшем замешательстве, и он затрясся в беззвучном смехе.

Да, товарищ, у меня есть теория популярности Шерлока Холмса в России, но я, пожалуй, о ней умолчу

— Мой дорогой Ватсон, вы, несомненно, редкий человеческий экземпляр: ваша неискушенность с годами не уменьшается. Мгновенно реагируете на внешний стимул. Быть может, ваши умственные процессы и замедлены, зато не составляют тайны. За время завтрака я пришел к выводу, что вас читать легче, нежели передовицу “Таймс”, вроде той, что лежит передо мной.

— Хотелось бы узнать, как вы пришли к такому выводу.

— Боюсь, готовность, с которой я пускаюсь в объяснения, серьезно повредила моей репутации, — сказал Холмс. — Но в данном случае цепь умозаключений основана на столь очевидных фактах, что для разгадки особых усилий не потребовалось. Вы вошли в комнату с озадаченным выражением лица, какое бывает у человека, чей ум занят обдумыванием некоего вопроса, и в руке у вас было одно-единственное письмо. Рассуждаем далее. Вчера вечером вы удалились ко сну в превосходнейшем настроении, из чего ясно, что именно то письмо, которое вы сжимали в руке, и произвело в вас соответствующую перемену.