Бойцы удивлённо чесали животы под халатами.
— У него не получится хорошее кино!.. – снова громко объявил Абдулла. Он высокомерно щурился на солнце, пряча гадкую радость в глазах. В трясущейся руке его дымился потёртый маузер. Но он снова был собой, и губы опять застыли в обычной стеклянной улыбке.
…И тогда ветер донёс одинокий щипок балалаечной струны – далёкий, на грани слуха. Ещё, ещё…
На Абдуллу снова смотрели десятки нормальных глаз. Нормальных сильных мужчин.
Свободны!
— Махмуд!.. — бросил через плечо Абдулла.
— Зажигай!!! — приплясывая в диком восторге, заорал верный Махмуд.
***
Что было дальше — хорошо известно.
Однако — не всё.
— …Я здесь, Абдулла! — послышался сзади насмешливый голос. Проклятый слуга иблиса! Вывернулся!
Чёрный Абдулла быстро повернулся, и в руке Сухова дважды пыхнул дымок. Что–то оборвалось внутри Абдуллы, и маузер вдруг стал тяжёлым–претяжёлым. Нет, никак не попасть в рыжего… Никак… Никак.
Со стороны казалось, что Абдулла, повиснув на лестнице, отчаянно цепляется пальцами за жизнь – но на самом деле он всего лишь неслышно кричал небу, прежде чем упасть в блестящую черноту:
«Слышишь, Лощёный! Мы — воины, а ты – жадный глупый ишак! Поэтому у тебя никогда не получится хорошее кино! Никогда! Никогда не суйся сюда!..»