— У меня только, один враг, — прошипел тощий судья, и ненависть засветилась в его глазах, — но он, этот нечестивец, стоит всех врагов достопочтенного Гасана из Хивы! Из-за моего врага, этого неверного, в городе становится все меньше толстых людей. О аллах, дай правовернейшим из правоверных слуг твоих избавление от Насреддина — отродья шайтана!

— Я слышал это имя, — многозначительно кивнул головой толстый судья. — По пустыне гуляет ветер, и ветер рассказывает многое. Говорят, что ты — да будет благословен твой род! — из-за этого Насреддина и покидаешь свой кров. Никто этому, конечно, не верит, — ехидно добавил он, — потому что все мы выполняем волю аллаха. Захочет аллах, чтобы ты переехал в другой город, — переедешь. Не захочет — останешься на месте.

— Но он не захотел, чтобы я остался на месте, — вздохнул тощий.

— Кто «он»? — приставив ладонь к уху, усмехнулся толстяк. — Аллах или Насреддин?

— Тьфу! Луна не успеет дважды стать юной, — злобно ответил тощий, — как твои верблюды снова вступят в пески! Они будут идти по следам моего каравана. И не забудь, о счастливейший из смертных, что, с тех пор как Насреддин поселился в городе, там сменилось уже три судьи. Ты — четвертый.

— И знатные, уважаемые люди ничего не могут поделать с этим бродягой? — Возмущенный толстяк так размахивал своими короткими ручками, что чуть не сбил чалму со своего собеседника. — Безумие сошло на всех вас!

Мулла, который хотел расправиться с Насреддином, — как бы между прочим заметил тощий, — теперь не может выйти на улицу, на базар и даже на минбар

— Есть много средств расправиться с неугодным, — хмыкнул толстяк. — Можно его обвинить и в лжеубийстве, и в мошенничестве, и приписать ему ограбление, и разорить налогами.

— О сын мудрости! — воздевая руки к небу, насмешливо сказал тощий. — Но разве найдется в окружности десяти дней верблюжьего пути хоть один бедняк, который будет свидетельствовать против Насреддина? Этого бродягу Насреддина нельзя поймать даже на каком-нибудь мелком проступке, нельзя взыскать с него хотя бы одну монету штрафа! Он любого судью — о, улыбайся, улыбайся, пока еще Насреддин не отучил тебя от улыбок! — обведет вокруг пальца и даже имя аллаха не помянет при этом!