Один из моряков, поотстав, уставился на голую девицу, выставленную в витрине. Неужели резиновая. Девица неожиданно мигает. Живая! Рот открылся сам собой.

Тайные человеческие желания видны профессионалам на стадии созревания.

На моряка вылетели сразу две жрицы любви и, призывно курлыча, подхватили его под руки, увлекая в магазин. По дороге они что-то быстро ему объясняли и смеялись. Еще секунда, и моряк исчез бы в дверном проеме навсегда.

Ситуация нестандартная.

Еще более нестандартно заорал моряк, подхваченный уже не четырьмя, а двадцатью руками. И наши пришли на помощь. Вовремя, как всегда.

Офицер делает непрошибаемую физиономию. Теперь набрасываются на него: смех, крики, веселье. Девицы кричат: «Совьет марина, ноу мани-и?»

Одна уже зацепилась лейтенанту за пуговицу и теперь, повернувшись к товаркам, что-то им объясняет тоном учительницы, тыкая пальчиком в различные части его тела.

Взрывы хохота и общее веселье. Наши смущены и отгорожены языковым барьером.

— Тардес, сеньора, тардес.

Здесь не надо долго говорить о дружбе между бразильским и советским народами.

— Тардес, сеньора.

Смех со всех сторон:

— О, тардес, тардес.

«Тардес» значит «вечером».

Зонтик стоит двадцать крузейро. Всего лишь двадцать крузейро, сеньоры.

Старый жулик внимательно следит за покупателями. Если теперь не ткнуть, скривившись, сначала в зонтик, а потом в него и не сказать, лучше по-английски: «За эти деньги воткни его на могиле своей бабушки!» — зонтик будет стоить сорок крузейро. Так и есть, сорок. «О, вы ослышались, сеньоры, только сорок».

Сорок так сорок.

Визгливый крик будит лоботрясов, устроившихся в тени: старик, получив сорок крузейро, неожиданно повисает на зонтике, валится в пыль и бьет ногами.

Это не по-нашему.

Собирается толпа и, махая руками, бурно обсуждает происходящее. Украли зонтик, и вор вот он. Пойман.