Это немец не понял — наморщил лоб.

— Ну… брот — понимаешь? И этот… Как его?…

— Шнапс, — подсказал шурин.

— Во-во! И все это вместе. Перемешать. Тюря, короче.

Гость все равно не понял.

— Ну, как тебе?.. Маша! Дай-ка глубокую тарелку.

Петр Андреевич плеснул в тарелку граммов двести, стал крошить хлеб.

— Петя, ну что ты придумал! — возмутилась было Мария Сергеевна.

— Да пусть посмотрит, что особенного. Я же тебе говорил — он парень свой. Свой ты парень, Курт?

— Ну натюрлих, Петя! Свой, да, свой!

Петр Андреевич зачерпнул пару раз из тарелки — ничего, прошло.

— Вот так, примерно, — подмигнул он. — Ваши-то, поди, не смогут — слабы. А мы еще, как видишь, умеем. У нас — гены. Про гены-то понимаешь? Ты ж генетик — должен понять.

Гость пришел в неописуемый восторг и непременно решил тут же попробовать редкостное блюдо. Ему подвинули тарелку. Дали ложку.

Гены у немца были, ясное дело, другие, но кушанье ему неожиданно понравилось. Он дохлебал его до дна и попросил добавки.

Мужчины сгрудились вокруг гостя. Подбадривали его.

— Ай-да Курт! Вот это по-нашему. Ну все! Быть тебе сибиряком. Пропишем навсегда!

Хозяйка на другом конце стола тихо говорила жене брата:

— Хорошо, что я их не послушала насчет бутербродов. Вот бы оконфузилась-то… Ты гляди, как он ее прихлебывает! Наши бы давно уже тепленькими были, а этот — ни в одном глазу…

…Потом пели песни. Начал Курт, сделавшийся чрезвычайно бодрым после своего подвига. Он красиво исполнил какую-то бойкую немецкую песенку, подыгрывая при этом себе на ложках.

И тогда Петр Андреевич с шурином и остальные грянули бурлацкими голосами: «По диким степям Забайкалья…» Половину слов они перезабыли, мотив врали, но упорно продолжали петь и петь, считая, видно, что если уж показывать товар лицом — то именно такой: коренной, изначальный, кондовый.