Целью же Олега Давидовича была культура как таковая и, в конечном счете, воздействие при помощи ее на сознание отдыхающих — в смысле поворота их от зеленого змия к тому же шахматному павильону, карусели и открытой эстраде.

Вот какая получалась политика.

Дядя Сережа между тем развернулся на полную катушку. В каникулярное время он нанял за гроши двух пацанов, сам теперь бутылкой не занимался, оставив за собой только организацию посетителей. На работу стал ходить при галстучке. Сидит себе на скамеечке, покуривает, наблюдает за рассредоточением человекопотока.

Пацаны освоили инструмент, с удовольствием удят бутылки.

Племянник сгружает их в деревянный ларь, раз в два дня подгоняет арендованный где-то пикап, отвозит товар на пункт сдачи.

Конвейер, одним словом.

Олег Давидович затосковал окончательно. Понял, наконец, что на территории вверенного ему парка окопалось и пустило корни частнособственническое предприятие, да еще с эксплуатацией детского труда.

Неизвестно, чем бы это кончилось. Возможно, разворотливый дядя Сережа подмял бы под себя все учреждение, объявил парк вольным городом и отделился от России. И тогда уж Олегу Давидовичу, точно, была бы петля.

Но неожиданно пришло спасение.

И вот тут стоит остановиться, чтобы воздать должное нашим планомерным усилиям по перековке человека. Что ни говори, другими стали люди, даже такие, казалось бы, неисправимые хищники, как дядя Сережа.

Дядя Сережа, вместо того, чтобы пустить образовавшиеся излишки капитала на расширение дела: арендовать, допустим, еще какой-нибудь сквер или стадион, — вместо этого он в один прекрасный момент взял и запил. Вглухую.

Запил и, конечно, исчез с горизонта.

Когда через несколько дней один из штатных рабочих парка Сизов, отчасти по собственной инициативе, отчасти по заданию директора, заглянул к дяде Сереже в его халупу на окраине города, он застал такую картину: дядя Сережа, полуживой, сидел среди вороха пустых бутылок, а племяш, как всегда трезвый, чистил ему ливерную колбаску.