Демосфен
На греческой площади людно. Усталый и спавший с лица, какой-то оратор приблудный тревожит умы и сердца.
Афинское жаркое лето, его не отыщешь, оно давно уже кануло в Лету, куда-то на самое дно.
Кольцом окружая столицу, столетья над нею встают. А там, у подножья толпится ахейский рассеянный люд.
А в центре, как огненный кратер, как пламя, что рвется из тьмы, грохочет, клокочет оратор, тревожа сердца и умы.
Но что-то не видно тревоги, скучает ахейский народ и прямо оратору в ноги оливки лениво плюет.
И зря вдохновения реки струит исступленный пророк…
Эх, греки, эх, древние греки, вам даже и древность не впрок.
Укрощение строптивых
Строптивому судьба не тетка, ему повсюду неуют: где кроткому дают на водку, строптивого за пьянку бьют. Строптивого жена не любит, и дети у него не мёд. Где кроткие выходят в люди, строптивый голову свернет. Не сядет он в машину «Волга», ногами кормится, как волк. Живут строптивые недолго: почертыхался и умолк. А кроткий всеми уважаем: работа, крепкая семья. С ним ласкова жена чужая — та, что строптивому своя.
Когда же рак свистнет, а рыба запоет?
Жила на свете собака. Простая такая собака. Но верящая, однако, что свистнет когда-нибудь рак.
Приходят такие мысли в унылой собачьей жизни: что вот, мол, когда рак свистнет, наступит счастье собак.
Она отыскала рака. Простого такого рака. Но он не свистел, а плакал, печально скрививши рот. И рак объяснил со всхлипом, что скажет судьбе спасибо тогда, когда встретит рыбу, которая запоет.
Ну, рыбу они отыскали. И тоже нашли в печали. Они ее утешали, а после учили петь. И рыба, вытянув губы, запела сипло и грубо, что легче, мол, дать ей дуба, чем жизнь такую терпеть.