Я вся изревелась, и мой нос, и без того большой, набух от горя. И в лучшие-то времена он не радовал меня, а теперь и просто побил все рекорды носатости.

21.00

Я этого не переживу.

21.10

Когда не хочется жить, время ползет медленно.

21.15

Надела темные очки, чтобы спрятать зареванные глаза.

Очки мне купила мама - пусть даже не подлизывается, все равно мне жизнь испортила. Но я все-таки их взяла. Поеду в них в страну вечно зеленых киви. Нормальные очечки. Я в них как французская актриса из одной мелодрамы - она там без конца целуется с Жераром Депардье, а потом они расстаются, и героиня курит сигареты «Galoise» и плачет.

Я подошла к зеркалу… как же фамилия той французской актрисы, у нее еще такой хриплый трагический голос, как у меня после рева:

…Она была всего лишь подросток (грассируя)… и родители (ударение на последнем слоге) увезли ее в NouvelleZelande 

Merde! 

Услышав, как мама поднимается наверх, я юркнула под одеяло…

Она приоткрыла дверь и говорит:

- Джорджи, ты спишь? Я молчу. Пусть мучается.

- Сними очки, - сказала мама, - а то ослепнешь…

Она что, медик? Она такой же медик, как наш папа - «оч.умелые ручки». У него руки-глюки (См. «Джорджиальные словечки»).

Видели бы вы построенный им сарай! Он обрушился в тот самый момент, когда туда вошел дядя Эдди.

Я провалилась в тревожный сон, а потом из соседского сада послышался ор и грохот. Что там у них? Урожайная страда на ночь глядя? Никакого сочувствия к чужому горю! Меня так и подмывало крикнуть из окна: «Эй, вы! Копайте потише!»

Но я молчу - у меня горе.

Полицейский рейд