Напряженно вслушиваясь, финансист остановился. Было тихо. Он вошел, на мгновенье испытав экстаз, доступный лишь джентльменам средних лет, любящим одиночество, когда в доме, гудящим молодежью, им наконец удается отыскать укромный уголок. Но тут же громкое восклицание вдребезги расколотило его мечты об одиночестве и покое:

— Привет, папаша!

В сумраке, в глубоком кресле развалился Огден Форд.

— Входи, входи! Места хватит!

Пэтт запнулся в дверях, разглядывая пасынка тяжелым взглядом. Ну и тон, однако! Слегка покровительственный, небрежный и особенно противный из-за того, что наглец развалился в его любимом кресле. Оскорблял его Огден и эстетически. Ну, что это — одутловатый, раскормленный, в пятнах и прыщах! Полнокровный лентяй, с желтовато-бледной кожей алчного сластены. Вот и сейчас, спустя полчаса после завтрака, челюсти его ритмично двигались.

— Что ты ешь? — требовательно спросил Пэтт. Разочарование его сменилось раздражением.

— Конфетину.

— Не жевал бы сладкое целыми днями.

— Мама дала, — просто объяснил Огден. Как он и предугадывал, выстрел сразил вражескую батарею. Пэтт хрюкнул, но вслух больше ничего не сказал. На радостях Огден забросил в рот новую конфету.

— Дуешься, папаша?

— Я не позволю так с собой разговаривать!

— Сразу догадался, — удовлетворенно подытожил пасынок. — Всегда угадываю сходу. Не пойму только, чего ты ко мне-то цепляешься? Я ведь не виноват.

— Курил? — подозрительно принюхался Пэтт.

— Я?!

— Да, курил. Сигареты.

— Ну, прямо!

— Вон, в пепельнице два окурка.

— Не я их туда бросил.

— Один еще теплый.