Сначала другъ старался выражать участіе и бормоталъ: —  Удивительно!… —  Представьте!… —  Курьезно!… —  или поощрялъ разсказчика восклицаніями въ родѣ: —  Неужели?… —  Ну, и что-жь?.. или… —  Такъ это было въ понедѣльникъ? —  но подъ конецъ почувствовалъ повидимому рѣшительную антипатію въ псу и только зѣвалъ, когда о немъ упоминалось.

Право, я кажется даже слышалъ, надѣюсь, впрочемъ, что мнѣ только показалось  —  какъ онъ проворчалъ:

 —  О, чортъ его дери, твоего пса!

Мы надѣялись отдохнуть по окончаніи этой исторіи. Но мы ошиблись, потому что, кончивъ свое пустословіе насчетъ пса, нашъ разговорчивый спутникъ продолжалъ, не переводя духа:

 —  Нѣтъ, я вамъ разскажу исторійку еще занятнѣе…

Признаться, мы повѣрили. Еслибъ онъ посулилъ намъ исторію скучнѣе, нелѣпѣе предыдущей, мы бы усомнились; но намъ такъ хотѣлось вѣрить, что онъ разскажетъ что нибудь позанятнѣе.

Оказалось, однако, что новая исторія только длиннѣе и запутаннѣе старой, а ни крошечки не занятнѣе. Это была исторія о человѣкѣ, который сажалъ селдерей; а потомъ оказалось, что его супруга была племянницей со стороны матери господина, который устроилъ оттоманку изъ стараго сундука.

Въ серединѣ этого разсказа другъ окинулъ вагонъ отчаяннымъ взоромъ, который говорилъ:

 —  Мнѣ ужасно жаль, господа; но право я не виноватъ. Вы видите, въ какомъ я положеніи. Не браните меня. Мнѣ и безъ того тяжко.

Мы отвѣчали ему сострадательными взглядами, въ которыхъ онъ могъ прочесть:

 —  Не безпокойтесь, милый человѣкъ. Мы видимъ, каково тебѣ приходится. Мы рады бы были помочь тебѣ.

Наше участіе нѣсколько утѣшило бѣднягу и онъ покорился своей участи.

Въ Дуврѣ Б. и я бросились со всѣхъ ногъ на пароходъ и поспѣли какъ разъ во время, чтобы занять двѣ послѣднія каюты; чему были очень рады, такъ какъ рѣшили хорошенько поужинать и завалиться спать.