Этотъ дневникъ становится безтолковымъ. Дѣло въ томъ, что я жилъ вовсе не такъ, какъ нужно жить человѣку, который ведетъ дневникъ. Мнѣ слѣдовало бы садиться за него въ одиннадцать часовъ ночи и записывать все, что со мной случилось въ теченіе дня. Но въ одиннадцать часовъ ночи я катилъ по желѣзной дорогѣ, или выходилъ на станціи, только что пріѣхавъ, или наконецъ укладывался въ постель, соснуть часокъ-другой. Мы ложились въ постель, когда удавалось до нея добраться, и не могли долго разсиживаться. Мы улеглись спать сегодня послѣ обѣда и съ тѣхъ поръ успѣли уже позавтракать, такъ что я не знаю толкомъ, что у насъ теперь, — вчера или завтра, или какой вообще день.

Поэтому я и не намѣренъ вести мой дневникъ рутиннымъ способомъ; а буду заноситъ въ него по нѣскольку строкъ  —  всякій разъ какъ выдастся свободная минутка.

Мы вымылись въ Рейнѣ (мы не мылись съ той самой минуты, какъ покинули нашъ мирный кровъ въ Лондонѣ). Мы разсчитывали помыться въ гостинницѣ; но увидѣвъ приготовленные для насъ воду, тазъ и полотенцо, я рѣшилъ, что не стоитъ и пробовать. Съ такимъ же успѣхомъ Геркулесь могъ бы попытаться очистить Авгіевы конюшни спринцовкой.

Мы позвали горничную. Мы объяснили ей, что желаемъ мыться,  —  очиститься отъ грязи, а не пускать мыльные пузыри. Мы спросили, не можетъ ли она доставить намъ болѣе объемистый тазъ, побольше воды, и полотенцо почище. Горничная (почтенная пожилая леди лѣтъ этакъ пятидесяти) заявила, что врядъ ли мы найдемъ что нибудь лучше въ кёльнскихъ отеляхъ, и намекнула, что рѣка больше подходитъ къ нашимъ требованіямъ.