Я знаю, что это значитъ: онъ увидѣлъ церковь. Я дѣлаю видъ, что ничего не замѣчаю, и тащу его дальше. Но онъ упирается, упирается, и наконецъ останавливается.

 —  Полно, полно, —  говорю, —  соберитесь съ духомъ и будьте мужчиной. Не думайте объ этомъ. Скажите себѣ: —  не поддамся ни за что. Идемте, сейчасъ мы завернемъ за уголъ, и вы больше не увидите ее. Ну же, возьмите мою руку, и побѣжимъ бѣгомъ.

Онъ нерѣшительно дѣлаетъ два-три шага и снова останавливается.

 —  Нѣтъ, дружище,  —  говоритъ онъ съ такой горькой улыбкой, что самое каменное сердце содрогнется отъ жалости. —  Не могу. Я слишкомъ привыкъ къ этому. Теперь ужь не отвыкнешь. Зайдите пока въ ресторанъ; я сейчасъ вернусь къ вамъ. Не горюйте обо мнѣ; не стоитъ.

И онъ уходитъ нетвердыми шагами, а я съ досадой направляюсь въ первое попавшееся кафе, и сидя за рюмкой абсента или коньяку благодарю Провидѣніе за то, что съ молоду умѣлъ обуздать свое почтеніе къ храмамъ.

Немного погодя онъ является и садится рядомъ со мной.

Въ глазахъ его свѣтится дикое, нездоровое возбужденіе; онъ старается скрыть сознаніе своего проступка подъ личиной натянутой веселости.

 —  Какая прекрасная напрестольная пелена,  —  шепчетъ онъ мнѣ съ энтузіазмомъ, который только усиливаетъ мое состраданіе, такъ какъ свидѣтельствуетъ о его неизлѣчимости.

 —  А рака!  —  просто поэма! Я въ жизнь свою не видалъ такого великолѣпнаго саркофага!

Я молчу, такъ какъ говорить въ данную минуту было бы безполезно. Но вечеромъ, когда мы остаемся одни въ нашихъ кроватяхъ, и все вокругъ насъ погружается въ тишину, какой можно ожидать въ отелѣ, гдѣ постоянно пріѣзжаютъ и отъѣзжаютъ путешественники съ громоздкимъ багажомъ, —  я обращаюсь къ нему съ кроткимъ упрекомъ. Дабы не впадать въ тонъ проповѣдника, я напираю на практическую сторону вопроса.