— У тебя в Америке есть дядя?

— У меня нет. У него тоже. Это он тебя так называет — дядя Саша.

— Ага. Это, значит, он меня помнит и любит?

— Конечно, старик! Я же тебе говорю — все тебя помнят и любят. Мишка с Нинкой тоже привет передавали.

— Какая Нинка?

— Нинка. Витькина жена.

— Кто такой Витька?

— Нинкин муж. У Нинки дочь от первого брака вышла замуж за Виткиного сына от второго брака, у которого первая жена по матери была еврейка. Они теперь всей семьёй в Израиль собираются. Уже разрешение получили, пытаются билеты достать.

Мы поднялись на крышу здания Дельты, и я с трудом разыскал свою машину. Она стояла между Корветом и Ягуаром, достойно отсвечивая малиновым золотом. Я специально вымыл её к Лёвиному приезду.

— Тойота Камри 92-го года! — гордо доложил я, открывая багажник. — Последнее слово автомобильной техники! Бестселлер Америки!

Лёва с трудом запихнул в багажник свой бесформенный, невероятных размеров чемодан и перевёл дух.

— Всё подарки, подарки, — сказал он. — Столичная водка, армянский коньяк. А тебе, старик, я достал кое-что особенное. Ну-ка, попробуй угадать. Не можешь? Полный набор пластинок Щурацкого, вот что! Ну как, угодил?

— Колоссально, — сказал я, не зная, как реагировать. — Кто такой Журавский?

— Ну, ты даёшь, старик! Не Журавский, а Щурацкий. У нас его в каждой подворотне слушают. А уж у вас-то в Америке и подавно должны его знать!

… Мы неслись по Belt Parkway в плотном потоке машин. Слева раскинулся Атлантический океан; на рейде дремали неподвижные танкеры. Впереди выступили и начали приближаться очертания моста Verozano Narrows. Почему-то именно этот момент я представлял себе в течение последних нескольких месяцев, с тех пор, как начал ждать Лёвиного приезда. Belt Parkway. Океан. Мост Верозано. И впереди самое удивительное на свете — Манхэттен. Этот маршрут из Аэропорта я проигрывал снова и снова в сладостном ожидании встречи с другом.