Вопросов про окружающий его мир Лёва не задавал, хотя был за границей впервые. Мои рассказы про Нью Йорк, про американские банки и системы страховок, про предвыборную кампанию и итальянскую кухню падали в пустоту. Когда я умолкал, он обычно говорил ŤДа-а, дела…ť и начинал пересказывать содержание последнего спектакля театра на Таганке или объяснять принцип организации каких-то ведомств в Советском Союзе. Тогда его рассказы падали в пустоту. Однажды он вдруг спросил:

— Сколько стоит машина в Америке?

— Какая машина? — не понял я.

— Ну, вообще. Машина. Сколко стоит?

— Не знаю, старик, — окончательно растерялся я. — По-разному. Смотря, какая машина.

— Ну, ты даёшь, старик, — рассмеялся Лёва. Столько лет здесь живёшь и не знаешь, сколько стоит машина…

В другой раз это был не вопрос, а скорее комментарий. Лёва с увлечением и даже, как мне показалось, с каким-то хвастовством рассказывал, как у них все числятся на работе, и при этом никто ничего не делает. Этот рассказ он неожиданно закончил так:

— Да и у вас, старик, то же самое.

— С чего ты взял? — искренне удивился я.

— Что ж я не вижу, старик! Ты уже два дня болтаешься со мной по городу. Даже ни разу не заглянул на работу, хотя бы для виду.

— Зачем мне заглядывать, Лёва? Я в отпуске. Специально взял два дня, чтобы провести их с тобой.

— Отпуск! — закричал Лёва. — Свой кровный отпуск! Старик, ты сошёл с ума! Неужели нельзя было сказать, что ты пошёл в библиотеку? Или на какое-нибудь совещание?

— Нет, Лёва, нельзя.

— Да-а, дела, — заключил Лёва. — Я смотрю, у вас тут ещё хуже, чем у нас…

Меня поражала Лёвина память. Он мог часами рассказывать истории нашего с ним студенчества, истории, героем которых был я и которые при этом я совершенно не помнил.