— А если не изберут? — спросил он не оборачиваясь.

Маленький снова высморкался и сказал обиженным голосом:

— Почему не изберут? Ты молодой, неглупый, достаточно интеллигентный — в отличие от некоторых… Ничем таким не запятнан. Очень даже изберут. Если, конечно, постараться.

Большой подошел и наклонился над столиком.

— Ладно, я подумаю… — сказал он и ласково погладил маленького по голове.

Самолет чуть подбросило и опустило в воздушную яму. Дама слева охнула и вцепилась руками в подлокотники кресла. Он выглянул в круглое запотевшее окно. Земля была далеко внизу, укрытая густыми, многослойными облаками, лишь на секунду в коротком их разрыве показывалась россыпь микроскопических огней, и снова все застилалось рваным одеялом облаков. Лететь внутри облака странно и страшно. Невесомая клубящаяся масса движется, перемещается, меняет очертания, разрывается и снова соединяется, тревожа и пугая неизвестностью. Всегда ждешь какого-то подвоха: вдруг вынырнет из этой клубящейся массы птица или другой самолет, или склон горы, или окажется неожиданно близко земля… То ли дело лететь над облаками — хорошо и спокойно, будто все, что мучило и терзало тебя там, на земле, ушло, осталось под этим густым ватным слоем, а ты воспарил, свободный и легкий, и ничто не потревожит здесь твоего покоя и уединения.

— Счастливый человек, можете спать в полете, — сказала дама. — А я вот никак, если закрою глаза, сразу укачивает.

— Вы случайно не знаете, к чему лабиринт снится? — спросил он.

— Лабиринт — это трудности, которые вы пытаетесь преодолеть, — участливо сказала дама. — А вы из него выбрались или там остались?

— Не знаю, надо досмотреть, — принужденно пошутил он, снова закрывая глаза, но сон не возвращался. Он крутился в кресле, менял позы, взглядывал время от времени то в окно, то на часы, и только перед самой посадкой удалось еще мимолетно задремать. И был другой сон.