Сквозь москитную сетку до меня доносились обрывки разговора, который вели родители. Отец то и дело угрожающе повышал голос, но мать тотчас зажимала ему рот рукой. Несколько раз я расслышал, как она умоляла: «Боже мой, тише!… Дети могут услышать… Что бы там ни было, а ведь он мой старший брат… Бога ради, не обращай ты внимания!» И наконец, когда я уже совсем засыпал, до меня отчетливо долетели слова отца, со злостью говорившего: «Я ему такую Казерунскую битву покажу, что на всю жизнь запомнит!…» «Кто недостойных возвышает!…» Это кто же «недостойный»?!

Утром я выбрался из-под москитной сетки, со страхом и беспокойством ожидая дальнейшего развития событий.

За завтраком ни отец, ни мать не проронили ни слова. В саду также стояла полная тишина. Все вокруг – и деревья, и цветы, – казалось, замерло в ожидании. Даже слуга дяди Полковника, принеся обратно стулья и посуду, которые дядя одалживал на вечер, не осмелился посмотреть нам в глаза.

До десяти утра я слонялся по саду, ожидая появления Лейли. В конце концов я не вытерпел и подошел к Маш-Касему:

– Маш-Касем, а почему сегодня дети не выходят в сад?

Маш-Касем, сворачивая цигарку, покачал головой:

– Ей-богу, милок, зачем мне врать?! По правде сказать, не знаю я. Но, может быть, ага запретил им выходить из дома. А разве ты вчера не был на вечере у господина Полковника? Разве сам не знаешь, что случилось?

– А что, дядюшка очень рассердился?

– Зачем мне врать?! Я его сегодня с утра еще и не видел. Матушка Билкис носила ему чай и говорит: рвет и мечет, точно раненый тигр… Но ведь, милок, если ж разобраться, так ага прав… Сам посуди. Рассказывает он про битву при Казеруне, а тут на самом интересном месте… на тебе! Если б он про битву при Мамасени говорил – другое дело. Но уж, когда речь зашла про Казерунскую кампанию, тут не до шуток! Я-то своими глазами видел, какие ага подвиги совершал… Нынешним порядком да покоем те места аге обязаны – продли господь его жизнь! Ох, бывало, сядет он на своего гнедого, в руках – сабля, и как понесется на поле битвы!… Чистый лев! Уж мы-то свои вроде, и все равно пугались, ну а про врага – и говорить нечего!