Через пять минут, в сопровождении шести пекинок, унося фунт моего табака, три пары моих носков и остатки виски, Юкридж сел в такси и отбыл на Чаринг- Кросский вокзал, чтобы приступить к труду своей жизни.

Прошло, кажется, шесть недель, шесть тихих, безъюкриджевых недель. А потом, как-то утром, я получил взволнованную телеграмму. Не телеграмма, а вопль тоски и боли. В каждом слове дышал истерзанный дух великого человека, изнемогшего в безнадежной битве с превосходящим противником. Такую телеграмму мог бы послать Иов после продолжительной беседы с Вилдадом, властителем Савхейским:

Дитя мое зпт приезжай немедленно тчк вопрос жизни и смерти зпт старина тчк отчаянное положение тчк не подведи меня тчк

Телеграмма меня напугала. Я выехал первым же поездом.

Коттедж "Белая хижина" в деревне Шипс Крей — в будущем предназначенный стать историческим памятником и Меккой для всех любителей собак — оказался ветхим домишкой, стоявшим в отдалении от деревни на лондонской дороге. Я нашел его без труда, ибо Юкридж, повидимому, добился некоторой известности среди соседей; но вот попасть внутрь оказалось сложнее. Я стучался целую минуту, потом стал кричать; и уже подумал было, что Юкриджа нет дома, как вдруг дверь открылась. Я как раз готовился нанести по ней последний удар, и поэтому влетел внутрь не хуже примы русского балета.

— Извини, старина. — сказал Юкридж. — Я не знал, что это ты. Принял тебя за Гуча, бакалейщика: забрано товару на шесть фунтов, три шиллинга и пенни.

— Понятно.

— Он меня только что собаками не травил из-за своих поганых денег. — горько жаловался Юкридж по дороге в гостиную. — Это жестоко, в конце концов! Приезжаешь к ним, собираешься открыть огромную фирму, помочь этим туземцам оживить местную промышленность — а они тут же поворачиваются и кусают ту самую руку, которая хотела их накормить.