Но я за него спокоен. Когда-нибудь и у него будет сын. Я уверен, что с моими генами в сына вошло самолюбие. Он наверняка захочет сделать из своего сына человека. И тогда станет человеком сам. А пока пусть живет.
Лебедь, рак да щука
…Воз по-прежнему оставался на том же месте. Хотя рак добросовестно пятился назад, щука изо всех сил тянула в воду, а лебедь в поте лица рвался в облака.
Всем троим приходилось нелегко, зато они были при деле.
Но вот однажды ночью местные хулиганы перерезали постромки и скрылись.
Едва рассвело, рак привычно попятился назад, щука, изогнувшись, рванула в воду, а лебедь замахал белыми крыльями.
И рак, ничего не понимая, полетел в воду. Щука, не успев толком обалдеть, по самый хвост увязла в речном иле. Лебедь испуганно взмыл в облака. Воз, предоставленный сам себе, укатил.
Теперь все трое часто встречаются в одном водоеме. Лебедь опустился и здорово сдал. Щука на нервной почве жрет всех подряд. А в глазах рака временами появляется прямо-таки человеческая тоска по большому настоящему делу.
Пресса
— «Нью-Йорк таймс» есть?
— Я же вам говорил: не бывает!
— Жаль. Но вдруг будет, оставьте, пожалуйста! А «Юманите Ламанш?» — Диманш.
— Есть?
— Хоть три.
— Две. И «Пазе сера» одну.
— Пожалуйста.
— «Трибуну люду» и «Москоу ньюс».
— «Трибуна люду» старая.
— Неважно. Получите с меня.
— Простите, а вы что, читаете на нескольких языках?
— Да, знаете, люблю полистать газеты.
— Вы читаете на всех языках?
— Я листаю на всех языках. Уже без этого не могу!
— Но вы же ничего не понимаете!
— А зачем? Мне своих забот мало? Но когда листаешь, чувствуешь: везде черт-те что, — значит, у тебя как у людей! Будто перцовый пластырь — оттягивает.