Языком выталкиваю, руками, — ни в какую. Мало того, что без стука в чужой рот лезут, так еще переночевать норовят. Еле-еле на свободу вытолкал. Причем кого, в темноте так и не разобрал. Тьфу! Зубы чищу, а оттуда перья да пух!

Утром на балкон вышел в тапочках, зубы стиснул, не дай бог снова зевну… И тут «вжик» и «вжик»! Птичка надо ртом моим крутит! Досиделась, бедняга, голыми лапами на проводах, умом тронулась, забыла, где дом родной. С моим ртом перепутала.

А птичка, скажу вам, странной наружности на свету оказалась. Не дятел и не совсем воробей, хотя морда нахальная, но перышки в иностранную крапинку. Вдруг колибри?! Или такой вариант: колибри нечаянно к нам залетела, с воробушками спуталась, и в результате такое вот колибря.

Я пальцем вверх тычу: «В нашей стране птицы под крышей живут! Идиотка!» — говорю ей сквозь зубы, но не со зла, а чтоб в рот не прошмыгнула на полуслове.

А птаха, знай, в лицо тычется и пищит жалостно, как сирота. Я ее тапком.

Внизу под балконом толпа собралась, кулаками размахивают: «Оставьте птичку в покое! Шовинист!» У нас ведь как: сначала забьют насмерть, а после начнут разбираться «за что». Я рот открыл, объяснить им, «я не против пернатых, я — за». И тут птаха меж зубов фить! У левой щеки улеглась и затихла.

Общественность успокоилась, разошлась. А я с колибрей во рту на балконе остался. Как поступить?

Не принять дружественную нам перелетную птичку? Нет, учитывая международную обстановку, выход один: раз птица просит политического убежища, — дай! Колибря — это не выпь все-таки. Положа руку на сердце, уж одну-то пичужку у себя во рту каждый принять может. Поначалу, не стану врать, тяжело приходилось. Если кто с птицей спал, знает: на тот бок не ложись — придавишь.