Я согласился, что это очень несправедливо.

— Сплошная бессмыслица, — продолжал он в сердцах, — понять не могу, о чем только думал старик, когда создавал все это. Я ему много раз говорил: назначьте специальное время, и пусть все этому подчиняются — скажем, четыре часа утра летом и шесть зимой. Тогда хоть будешь знать, на каком ты свете.

— А что вы делаете, если поблизости нет петуха? — спросил я.

Он уже собирался мне ответить, но вдруг опять вздрогнул и прислушался. На этот раз я отчетливо услышал, как в соседнем доме, у мистера Баулса, дважды прокричал петух.

— Ну вот, пожалуйста, — сказал он, поднимаясь и протягивая руку за шляпой. — Вот с такими вещами нам приходится мириться. Интересно, который час?

Я посмотрел на свои часы и сказал, что половина четвертого.

— Так я и думал, — проворчал он. — Я сверну шею этой чертовой птице, если только доберусь до нее.

И он собрался уходить.

— Если бы вы могли подождать минутку, — сказал я, снова слезая с кровати, — я бы прошелся с вами.

— Это было бы очень любезно с вашей стороны, — заметил он в нерешительности, — но не жестоко ли тащить вас на улицу?

— Отнюдь нет, — ответил я, — я с удовольствием прогуляюсь. — Тут я частично оделся и взял в руки зонтик, он ухватил меня под руку, и мы вместе вышли на улицу.

У самых ворот мы встретили Джонса, местного констебля.

— Добрый вечер, Джонс, — сказал я (в сочельник я всегда настроен приветливо).

— Добрый вечер, сэр, — ответил он, как мне показалось, несколько нелюбезно. — Осмелюсь спросить, что вы здесь делаете?

— Да ничего, — объяснил я, описав зонтиком дугу в воздухе, — просто вышел, чтоб проводить немного своего приятеля.

— Какого приятеля?

— Ах да, конечно, — засмеялся я, — я забыл. Для вас он невидим. Это призрак джентльмена, который убил уличного певца. Я пройдусь с ним до угла.