Какой-то безработный спутал кинологический институт с гинекологическим и писал, что был служителем в родильном доме и женской клинике.

Пятнадцать претендентов имели высшее юридическое образование, двенадцать — педагогическое. Кроме того, пришло письмо от «Общества содействия трудоустройству бывших уголовников»: у них-де есть для меня весьма достойный кандидат — только что выпущенный из тюрьмы взломщик.

Тон некоторых писем был крайне грустный и даже безнадежный. «Хотя я заранее уверен, что не получу этого места…» начиналось одно из них. Среди многих предложений одно было от человека, говорящего на испанском, английском, французском, турецком, русском, польском, хорватском, немецком, венгерском и датском языках.

Одно письмо было написано по-латыни.

И наконец пришло краткое и бесхитростное послание:

«Милостивый государь, когда прикажете приступить к работе?

С совершенным почтением

Ладислав Чижек,

Коширже, постоялый двор Меджицкого».

Уж если человек так напрямик спрашивает, когда ему приступить к работе, вам ничего не остается, как написать ему, чтобы он явился в среду, в восемь утра. Так я и сделал, чувствуя к нему признательность за то, что он избавил меня от долгого и трудного выбора.

В среду, в восемь часов утра, он явился. Это был бойкий коротышка с оспинами на лице. Он подал мне руку и бодро заметил:

— Погода, видно, до завтра не разгуляется… А вы слышали, что в семь утра на Пльзенском проспекте опять столкнулись трамваи?

Потом он извлек из кармана короткую трубочку и рассказал, что получил ее от знакомого шофера, служащего фирмы Стибрал, и что курит венгерский табак. Немного погодя он объявил, что в трактире Банзета, что в Нуслях, служит кельнерша по имени Пепина, и осведомился, не учились ли мы с ним в одной школе. Потом заговорил о какой-то таксе, которую он охотно купил бы: ее надо было бы только перекрасить в другой цвет и слегка подбить ей ноги.