— Ну, ну! Ты, брат, не вспыхивай. Я же не знал, что для тебя это больной вопрос.

— Вовсе и не больной. А зло берет, конечно. Ведь уж, поди, весь город знает, чем Эльви занимается. Ночи просиживает в ресторане, а днем дрыхнет. А нынче эта свинья среди бела дня выгнала меня на улицу. К ней иногда и днем приходят гости. Приходят и такие вот господа, в очках. И тогда я должен выкатываться. Вот и сегодня тоже.

Большие не по росту, костистые кулаки мальчика крепко сжались, и на угловатой челюсти вздрагивали синие жилки. Учитель спросил еще:

— Что же мать говорит о такой ее жизни?

— Мамке приходится помалкивать, — ответил парнишка сухо. — Эльви же нас, по сути говоря, кормит. Она может вышвырнуть нас на улицу когда угодно. На что жить тогда? Воздухом, что ли, питаться? И воровать не моги, сразу же схватят. А меня нигде не хотят брать на работу: возраст еще, говорят, не вышел. Заладили одно и то же: возраст, возраст! Дался им этот возраст. Ну, может, еще что-нибудь скажете?

Мальчишка все ускорял шаг, и учитель все время шел с ним бок о бок, широко шагая на своих длинных, как ходули, ногах. Наконец они пришли к воротам фарфоровой фабрики. Учитель, которого интересовали все явления общественной жизни, хоть он и наблюдал их лишь со стороны, словно из окна быстро мчащегося вагона, остановился при виде внушительного зрелища: рабочие расходились после конца смены. Из ворот лился пестрый человеческий поток. Шли старые, сгорбленные работницы, отдавшие фабрике свои лучшие силы; и молодые женщины, успевшие познать суровость жизни; и девушки-подростки, их запавшие глаза светились тоской и радостью неведения, а на щеках вспыхивал румянец, когда старые женщины говорили с горечью о любви; и молодые пареньки, для которых высшим блаженством было выйти за ворота фабрики, на свободу, переодеться, умыться и побродить несколько часов в волнующей городской сутолоке. Это выливалась на улицу обыденная жизнь обыденных людей.